| Дружба |
[Jul. 3rd, 2009|02:22 am] |
С Ваней я знаком почти столько же, сколько мне лет. Ходили в одни ясельки, потом в детсад, потом в школу - всё вместе. Наши мамы обсуждали наши дела. Работали на одной работе.
После школы я поступил в универ. Ваня вроде куда-то поступал, что-то старался делать, но почему-то ничего не получалось. Долгая история.
Пропустим 15 лет.
Сейчас Ваня - журналист. Пишет для православных журналов, для еженедельной газеты с объявлениями и для чего-то еще. У него жена и маленькая дочка, родившаяся, кажется, в прошлом году.
Ваня знает про меня многое. "Страшное" про меня Ваня узнал уже давно. Примерно тогда же, когда он и его семья "ударились в религию". За это словосочетание он начинает злиться и говорить о том, что он "пришел к вере" (ну или что-то типа того). Не в том суть.
"Страшное" Ваня как бы не замечал. От разговоров на эту тему уходил, переводя их в общие слова ни о чем. И в общем я видел, что отношение ко мне, по крайней мере внешне, нисколько не изменилось.
До наступления ПГМ у своего товарища я нисколько не настаивал на обсуждении ориентационных проблем. И даже был благодарен за то, что меня принимают таким, какой я есть. В конце концов, это личное дело каждого.
Но когда разговоры постепенно начинали сходить на сочувственные монологи о Кураеве и т.п. товарищах, стало интересно, что же на самом деле думает Ваня обо мне.
И тут я обнаружил интереснейшую вещь: он просто отказывался говорить о "страшном". Предполагаю, что по существу он ничего ответить не мог (кроме, конечно, нескольких всем известных цитат), а потому предпочитал хранить определенное целомудрие, просто не задумываясь о том, что противоречит его убеждениям. Или тому, что он считал убеждениями. Если я заговаривал на "тему", он слушал меня (или делал вид, что слушает), но ничего не отвечал.
Сегодня я совершил еще одну попытку. Мы не виделись уже довольно давно, поэтому говорили ни о чем и обо всем сразу. Выяснилось, что ему надо домой пораньше, потому что завтра вставать рано на службу и надо "вычитывать молитвенное правило". Потом мы заговорили о грехах.
- Что, много у тебя грехов? - спросил я.
- Имеются, - ответил Ваня. – Вообще-то, те, кто считает, что у них грехов очень много, тот ближе к Богу.
- Ну, тогда я, наверное, вообще чуть ли не ангел!
- Конечно, ты же человек нравственный, - отвесил Ваня комплимент.
- Это я-то нравственный? Да я же пидор вонючий, какая уж тут нравственность!
Это, конечно, был удар поддых. Ваня ожидал всего, но только не этого. Помолчав, он сказал что-то вроде «Ну зачем же такие слова употреблять!..»
Я предложил именовать меня «дурно пахнущим гомосексуалистом». Ване и этот вариант как-то не пришелся:
- Еще хуже, - сказал он.
- Но ведь ты и твоя церковь так считаете?!
Снова молчание.
Мы говорили еще час. Про хоругвеносцев на плешках, про права человека, про ... В общем, про «страшное». В чем именно заключалось это «страшное» Ваня не мог сказать. По ходу беседы выяснилось, что вопрос о том, грех «это» или нет, для него "не стоит".
Я осторожно спросил:
- Ну и как? Грех?
- Я не могу однозначно сказать, что это тяжкий грех. Мне надо поговорить с батюшкой. Я уже пытался, но они все реагируют одинаково, цитируют известные места. И у них взгляд меняется, когда они про это говорят. У всех. Есть еще один. Я с ним попробую поговорить.
И тут я понимаю, что Ваня всю дорогу мучается этим вопросом. Что я для него – не пустое место. Он пытался понять, прежде всего приняв меня.
Мне хочется ему сказать «Спасибо», но если знаешь человека столько лет, то это не нужно. Мы прощаемся. Он идет «вычитывать молитвенное правило». Я иду писать этот пост.
И почему-то не хочется класть его под замок, хотя он и очень личный... |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
koriolans's journal
